Старик обладал уникальным даром мыслить логически, ис­ходя из необычных фактов, в которые трудно поверить, с такой же легкостью, как и опираясь на обычный здравый смысл. Действительно, редчайшим, не так ли? Большинство умов за­стревает в тупике, когда сталкивается с фактами, противоре­чащими их основным принципам. Они просто не допускают даже возможности того, во что не в состоянии поверить.

            Старик не таков — и президент всегда прислушивается к его мнению...

            Секретной службе пришлось здорово попотеть, имея с нами дело. Прожужжал зуммер в рентгеновской установке, и мне пришлось расстаться со своим лучеметом. Мэри оказалась на­стоящим ходячим арсеналом. Машина четырежды издавала гневное гудение, пока не поперхнулась. Старик отдал свою трость, не дожидаясь, чтобы его об этом попросили.

            Наши аудокапсулы под ухом были обнаружены как рентге­ном, так и металлодетектором, но охрана це имела соответ­ствующего оборудования для хирургических операций. Она провела спешное совещание, и глава ее принял решение, что все, что вживлено в плоть, нельзя классифицировать как ору­жие. С нас сняли отпечатки пальцев, сфотографировали узоры на сетчатке и нас впихнули в зал ожидания. Старика пропу­стили к президенту почти сразу, через некоторое время при­шла и наша очередь. Старик представил нас, я, запинаясь, подтвердил свое имя. Мэри просто поклонилась. Президент сказал, что он рад видеть нас и одарил нас хорошо известной по стереотрансляции улыбкой, которая на самом-таки деле заставила нас почувствовать, что он действительно рад нас видеть. Я ощутил, как внутри у меня потеплело, и перестал испытывать смущение.

            Старик велел мне доложить обо всем, что я делал, слышал и видел, выполняя это задание. Я попытался уловить хоть малейшее изменение выражения его глаз, когда дошел до того момента, когда пришлось рассказать об убийстве Барнеса, но он и бровью не повел, так что я опустил приказание Старика начать стрелять и дал понять, что открыл огонь только из-за того, чтобы защитить другого агента, то есть Мэри, когда уви­дел, что Барнес схватился за пистолет.

            В этом месте Старик перебил меня:

            — Ваш доклад должен быть более полным.

            Мне пришлось дополнить его приказом Старика открыть огонь. Президент посмотрел в сторону Старика — это было единственным внешним проявлением его чувств за все время моего доклада. Затем я изложил все, что касалось паразита, вплоть до самого последнего момента, и больше никто меня не прерывал.

            Затем наступила очередь Мэри. Она сбивчиво пыталась объяснить президенту, какой отклик она ожидала встретить в поведении обычных людей — и не обнаружила его у пар­ней Мак-Лейнов, у сержанта, у Барнеса. Президент помогал ей, дружелюбно улыбаясь и поддакивая: «Да, моя юная леди. Я ясно представляю себе это».

            Мэри покраснела. Президент серьезно выслушал ее до кон­ца, затем углубился в раздумье на несколько минут. В конце концов он сказал Старику вот что:

            —  Эндрю, ваш отдел оказывает нашей стране неоценимую помощь в самых критических ситуациях.

            Старик нахмурился.

            —  Значит «нет», не так ли?

            —  Я этого не сказал.

            —   Но подразумевали. Президент пожал плечами.

            —  Я намерен предложить вам, чтобы вы не занимались больше этим делом, Эндрю. Вы — гений, но даже гении совер­шают ошибки.

            —   Послушайте, Том, я это предвидел. Вот почему я привел свидетелей. Они не находятся ни под наркозом, ни под внуше­нием. Позовите сюда своих психиатров и психологов. Пусть они попытаются опровергнуть эти слова.

            Президент покачал головой.

            —  Я уверен, что в таких делах вы умнее любого из тех, кого я могу пригласить для проверки ваших свидетелей. Возьмем к примеру юношу. Он добровольно подверг себя риску на­влечь подозрение и обвинения в убийстве ради того, чтобы защитить вас. Вы внушаете полнейшую преданность вам, Эн­дрю. Что же касается этой юной леди — то, Эндрю, в самом деле, разве можно, начиная войну, полагаться на женскую интуицию?

            Мэри шагнула вперед.

            —   Мистер президент, — произнесла она убежденно, — я на самом деле знаю, о чем говорю. Знаю каждый раз. Не могу объяснить, каким образом я могу это определить, но я знаю, что эти не были нормальными мужчинами.

            —   Вы не приняли в расчет очевидное объяснение, — отве­тил президент, — заключающееся в том, что они на самом деле были, как вы их называете, «евнухами». Извините меня, мисс, но таких несчастных не так уж и мало. И по слепой воле теории вероятности вы столкнулись с четырьмя такими кряду, в один и тот же день.

            Мэри прикусила губу, но Старик не унимался:

            —  Черт побери, Том, — я даже вздрогнул. Разве можно так говорить с президентом? — Я знал, что вы, еще будучи сенатором, принимали не раз участие в различных комиссиях по расследованию и были ключевой фигурой в них, а я помогал вам как мог. Вы знаете, что я ни в коем случае не представил бы на ваше рассмотрение эту сказку, если бы было хоть какое-либо другое объяснение. Насчет космического корабля? В от­ношении того, что в нем было? Почему я так и не сумел до­браться к тому месту, где он приземлился? Президент был непреклонен.

            —  Ох уж эти факты, Эндрю. И вы, и я — имеем прямо-таки пристрастие к фактам. Но у меня есть еще и другие источники информации, кроме вашего отдела. Возьмем хотя бы этот сни­мок. Вы обратили на/него мое внимание и внимание вице-президента, когда звонили сюда по телефону. На то, что коор­динаты фермы Мак-Лейнов, зарегистрированные в геодезиче­ском бюро штата, совпадают с полученными методами три­ангуляции координатами объекта на этой фотографии, — пре­зидент поднял глаза. — Однажды я заблудился в тех местах, где вырос. Точно то же могло произойти и с вами, Эндрю.

            —   Том...

            —  Да, Эндрю?

            —  Уж не думаете ли вы поехать туда и лично проверить работу геодезистов штата?

            —  Разумеется, нет.